СССР – территория тотального дефицита и странных цен

Революцию в России, как известно из учебников истории, сделал возмущенный пролетариат. Уж больно плохо ему жилось. Зарплата небольшая, а цены высокие. Но если порыться в документах начала 20 века, можно найти свидетельства обратного. Жизнь у рабочего класса была вполне достойная.

Хрущев был до революции простым рабочим и получал порядка 30-40 рублей. Фунт хлеба стоил 5 копеек, если его купить в магазине на окраине, и 10 – если в магазине «Елисеевский». Фунт мяса – 20 коп., следовательно, килограмм – 50 коп. Получается, работяга Никита Хрущев мог купить себе где-то 70 кг мяса. Если мерить уровень жизни в этом продукте, то он стал ниже и в послереволюционное время, и при самом Хрущеве, когда он стал руководителем страны.

Было дело – и цены снижали

Свергнув власть, большевики продолжили печатать царские деньги, выпущенные Временным правительством. Их называли «керенки». Они выпускались листами, и людям самим приходилось их разрезать. Шла гражданская война, и Россия разделилась на территории красных и белых.

До прихода большевиков в какой-нибудь город десяток яиц, к примеру, стоил 15 рублей. Власть захватывают красные – он сразу дорожает в десять раз. «С ценами происходила страшная вещь, люди столкнулись с гиперинфляцией, – рассказывает экономист Андрей Гудков. – Моя бабушка работала в Московском университете и рассказывала, что в начале 1920-х зарплата у нее составляла миллиард рублей. Месячную получку приходилось таскать в мешке».

Цены росли с фантастической скоростью. В течение месяца они могли увеличиться в пять раз. Купить зачастую было нечего, в ходу – натуральный обмен. В 22 году произошло первое в истории Страны Советов срезание нулей, то есть деноминация. Избавились от четырех ноликов.

Разрешили поменять, и потом это делалось не раз, только определенную сумму – очень небольшую. Все остальное превратилось в макулатуру, сгорело. Это было начало нэпа. В сознании обывателя это короткий период в жизни страны, когда какая-то группа людей вдруг начала жировать и превратилась в нэпманов. И нэпман – имя почти нарицательное. Какой-то зажравшийся аморальный тип, который все время широко гуляет. На самом деле это было то, что сделал потом Гайдар: переход страны на рыночные рельсы.

В эпоху нэпа московские магазины стали потихоньку заполняться товарами, развивался малый бизнес, начали что-то производить. «Ценами стал заниматься рынок, – рассказывает Гудков. – Но когда в 29 году в газете «Известия» появился указ ЦИК о том, что налог на прибыль заменяется налогом с оборота с теми же самыми ставками, нэп тут же кончился. Потому что это означало, что ты должен отдать государству половину цены товара».

Торговать и что-то производить стало абсолютно невыгодно. Нэп забили до смерти. Частники свои магазины закрыли. В Кремле решают: отныне все цены будут спускать сверху.

Писатель Олег Куратов собрал уникальную коллекцию. С шестидесятых годов он скрупулезно учитывал доходы своей семьи, копил чеки и записывал цены. Фиксируя цены эпохи плановой экономики, Олег задался вопросом, как она возникла, и стал зарываться в историю нашей страны все глубже. Единственный вывод, который он сделал, – это то, что «большевики были полными дураками».

В 28 году начинаются похороны золотого червонца – валюты во всех отношениях достойной, устойчивой и авторитетной во всем мире. Власти определяют цены на так называемые «социальные товары» и держат их, во что бы то ни стало. Это делалось, чтобы люди просто не умерли с голоду.

Госцена на хлеб в начале тридцатых – 90 копеек за булку. Но хлеба не хватало, и людям приходилось покупать его на черном рынке, где цена за буханку могла быть и три, и пять рублей.

Если говорить о зарплатах 30-х, то Лаврентий Берия получал 3500 рублей в месяц, а мясо стоило 7 рублей/кило. То есть Лаврентий Павлович мог купить себе его полтонны. Впрочем, он вряд ли вообще платил за продукты – все пиры закатывали за казенный счет. Учитель и мелкий госслужащий получали по 150 рублей. Это всего лишь 20 кг мяса. Кроме того, достать продукты питания было не так-то просто. В эти годы начинает вводиться карточная система.

Пустые полки наблюдаются даже в эпицентре московского изобилия – в «Елисеевском». В тридцатые страна пережила страшный голод. Причина – насильственная коллективизация. Сельское хозяйство деградировало. И в эти годы выжить можно было только в столице.

Москва стала городом, которому завидовала вся страна. Это неравенство сохраняется до сих пор, но тогда пропасть между уровнем жизни столицы и провинции была просто невероятная. Цена на килограмм масла в Москве – 5 рублей, а в Саратовской области, где к тому времени почти треть населения вымерла от голода, на черном рынке оно стоило 15.

Почти 10% столичных жителей имели тайные сбережения – золотые монеты, выпущенные еще царским правительством. Это считалось надежным способом хранения семейного капитала. Купить было нечего, запасы лежали неприкосновенными. И вдруг открываются торгсины, что расшифровывается как «торговля с иностранцами». Они были похожи на магазины «Березка», которые возникнут при Брежневе. Сказочное изобилие для счастливых обладателей валюты.

Сначала в торгсины пускают только иностранцев, потом здесь разрешают отовариваться и советским гражданам. Люди доставали из кубышек золотые монеты и получали здесь за них в четыре раза меньше, чем они стоили на самом деле. Но зато они могли купить тут же дефицитные товары.

А с 31-го начинают принимать и любые изделия из золота. На драгметаллы, которые торгсины выманили у населения, наша страна купила зарубежное оборудование, позволившее ей начать индустриализацию.

В тридцатые семейный бюджет рядового человека стал строиться по схеме: 70% доходов уходило на еду, а 30% – на скромную одежду и прочие нужды. Эта грустная пропорция сохраняется у миллионов наших граждан до сих пор.

После войны даже Москва голодала и жила по карточкам. Но уже в 47-ом происходит очередная денежная реформа и отмена карточек на продовольствие и промтовары. Позади изнуряющая война, погибли миллионы людей. Для экономики это означало потерю трети национального богатства. Проходит перепись населения, ее результаты шокируют Сталина, и он приказывает их засекретить. По этим данным видно, какой колоссальный ущерб нанесла стране война с фашизмом. Нужно как-то ободрить жителей СССР, и власти понижают цены. Потом это начали делать почти каждый год.

Однако каждое снижение цен было примитивным пиаром Кремля, поскольку оно было таким микроскопическим, что почти не ощущалось покупателями. Но зато все эти события широко освещались в газетах и по радио, на заводах проводились массовые митинги в поддержку этих инициатив.

Пришедший к власти Никита Хрущев сразу начинает готовить планы собственной денежной реформы. Он начисто забыл о своем достатке в роли простого работяги до семнадцатого года. Мы все называем время его правления «оттепелью». Но тут он был пожестче Сталина. «Кажется, дали всего сутки на то, чтобы поменять деньги, – рассказывает Гудков. – А кто не успел, тот опоздал. Нетрудно себе представить, что творилось в сберкассах».

Меняли десять рублей на один новый рубль. В стране в 61-ом творится настоящая паника. Люди вновь обмануты, застигнуты врасплох. Официальная хроника показывала, как здорово, что деньги из ГУМа теперь не нужно будет вывозить на тележках. Купюры со срезанными нулями везут машины, поезда, самолеты и лошади. Рабочие счастливы, когда получают зарплату новыми. Даже иностранец, меняющий доллары на рубли, тоже очень доволен. За доллар дают 90 копеек.

Арсений Зверев, очень опытный министр финансов, работавший еще в сталинском кабинете, подал в отставку, когда узнал о сути готовящейся реформы. Это такая редкость, когда министр уходит по доброй воле, протестуя против политики высшего начальства. Зверев открыто сказал Хрущеву, что хозяин Кремля в экономике, мягко говоря, ничего не соображает.

Арсений Зверев был выдвиженцем Сталина. Карьеру он сделал в тридцатые после того, как все его предшественники были репрессированы. Человек он был решительный, крутых мер в отношении народа никогда не боялся. Но то, что задумал Хрущев, его действительно пугает. Помимо очередного срезания нулей, Никита Сергеевич замыслил повышение цен. Он распахал целину, и сначала она давала хороший урожай. Но потом началась сильнейшая эрозия почвы. И в начале шестидесятых случился колоссальный неурожай.

Руководитель страны решает повысить цены. Принцип примитивен: чем дороже, чем меньше потребляют. Ведь продовольствия не хватало, надо было уменьшить спрос. Зверев открыто сказал Хрущеву, что повышение цен может нарушить искусственное спокойствие в стране. По сути, он предупредил хозяина Кремля о возможности народного бунта и свержения бестолковой власти.

Цены одним махом повышают практически на все: мясо, молоко, крупы… Цену на картошку собирались увеличить с 10 копеек до 30. А ведь этот продукт в нашей стране был главным после хлеба, и цена на него всегда была низкой. Незатейливая еда миллионов, которой кормили также домашний скот. И если хлеб станет дешевле картошки, как собирался сделать Хрущев, крестьяне начнут кормить скотину именно им. Для экономики это будет иметь катастрофические последствия, снова возможен голод. Даже «волюнтарист» Хрущев это понял, и решение не прошло. Катастрофы удалось избежать.

Красная цена

Против идиотизма советского ценообразования выступали многие люди. Брошюра «В защиту экономических свобод» стала бестселлером московского самиздата шестидесятых. Автор – Виктор Сокирко. Эта критика власти стоила ему дорого. Сначала исключение из комсомола, а в 60-е это было страшно. Потом тюрьма – за «клевету на советскую действительность». За решеткой он провел восемь месяцев.

В своих самиздатовских статьях Сокирко объяснял всю нелепость плановой экономики и призывал реанимировать нэп. Две отослал и в органы официальной печати: «Правду» и «Литературную газету». «Как известно, нэп был временным возвращением к капитализму, – рассказывает Сокирко. – А нужно было возвращать его на постоянной основе. Только с помощью него можно было победить кризис, а кризис был очевиден».

КГБ отслеживал всех носителей подобных взглядов. И наказывал. Кто-то лишился карьерных перспектив, кто-то вообще рабочего места. Сотни людей за критику власти были отправлены в тюрьмы. Переубедить несогласных с экономическим устройством страны могло только товарное изобилие. Но жизнь людей как будто навсегда застыла на грани с нищетой.

И вот случилось то, о чем Хрущева предупреждали все критики. В 62-ом в Новочеркасске произошло восстание рабочих, возмущенных повышением цен на молоко и мясо. В стране об этих кровавых событиях знала лишь верхушка власти. Все это до перестройки оставалось тайной. Вызвали войска, и люди, протестующие против повышения цен и нищеты, были расстреляны. Погибли 26 человек, более восьмидесяти получили тяжелые ранения.

При Хрущеве резко возрастает количество производимой водки. Народ свою депрессию запивает. Главным вопросом становится цена на бутылку беленькой. «Сначала «Московская» стоила 2,87 рубля, – рассказывает писатель Куратов. – Но эту цену помнят только старые люди типа меня. За «Столичную» приходилось отдавать 3,12».

Брежнев принял у Хрущева алкогольную эстафету. Деньги от продажи водки населению остаются главным источником государственного бюджета и в казне составляют 30%. В Москве в начале семидесятых начинают продавать и невиданные заморские напитки. Что было причиной этого короткого алкогольного изобилия, гадают до сих пор. Наши граждане познали вкус хорошего алкоголя. Зачем? Кто дал добро на подобное развращение москвичей?

В «Елисеевском» продается французский коньяк. Бутылка «Курвуазье» или «Мартеля» стоит 9 рублей. Здесь же в эпоху застоя появляются и виски, и джин, и десять сортов удивительного португальского портвейна.

Еще один элемент несоветской жизни, который вдруг появился в жизни москвичей, – прекрасный кофе. Многие бывали в Прибалтике и видели, как изящно выглядит распитие этого напитка в тамошних кафе. Некоторые бывали и в настоящей загранице. Мода брежневских времен – кофепитие из маленьких чашечек.

Кофе в 70-е поразительно дешев – всего 4 рубля за килограмм. Эксклюзивные кофейные зерна перерабатывают у нас по отсталой, можно сказать, неверной технологии. Но исходный материал настолько хорош, что советский кофе в жестяных банках сегодня можно назвать даже приличным, а стоил он дешево.

Советская шоколадка стоила полтора рубля. Та же самая плитка подобного качества обошлась бы жителю Парижа втрое дороже. Другое дело, что достать шоколад и кофе было непросто. Рождается уникальная советская практика: «товар с нагрузкой». Хотите получить банку кофе, берите в придачу несколько банок рыбных консервов. И получается, что кофе уже не так и дешев, ведь вас заставили купить ненужное.

Несмотря на то, что подсчитыванием того, чего и сколько народу нужно, занималось несколько мощных организаций типа той, что мы видели в «Служебном романе», магазины жили по нелепым сценариям. В них было все, кроме нужного. И главным порождением советского ценообразования был дефицит.

Килограмм черной икры при Брежневе стоил 6 рублей, а сделанная из ужасного мяса колбаса – 3 рубля, то есть всего вдвое дешевле. За «жигули» просили 6000 рублей, и столько же стоила хорошая двухкомнатная квартира в кооперативе. Совершенно несуразное соотношение цен.

Возьмем рядовую москвичку семидесятых. Ей хотелось иметь импортные сапоги. Зарплата – 120 рублей. А заветная пара обуви стоила ровно столько же. Но в свободной продаже их не было, поэтому приходилось переплачивать еще 40 рублей спекулянту – матерому фарцовщику или обычному честному гражданину, которому удалось их ухватить, но они не подошли, например, по размеру.

Бывало, что люди видели длинную очередь и тут же занимали в ней место, даже не зная, что продают. Они спрашивали у стоящих впереди граждан, но те порой этого тоже не знали, поскольку сами только что подошли. Когда человек через два-три часа наконец-то подходил к прилавку, то он брал дефицит, даже если этот товар ему был не нужен. Ведь его всегда можно было перепродать тем, кто стоял в хвосте очереди, или знакомым.

Цены на обувь в эпоху застоя поражают воображение сегодняшнего обывателя. Приличные мужские ботинки стоили 50 рублей – почти половину средней зарплаты. Обувь была, как правило, импортной, ведь наша промышленность освоить выпуск приличных ботинок по сходной цене не может до сих пор.

Очень дорого стоили мужские костюмы. Каждому инженеру, получающему 120 рублей, нужен был хотя бы один. Костюм из ГДР или Югославии стоил 160 рублей, причем его еще надо было суметь достать. Научный факт: на охоту за какими-либо товарами советские трудящиеся тратили больше времени, чем на работу. Стояние в очередях было в основном обязанностью женщин, детей и пенсионеров. А если часть этой нагрузки падала на мужчину, он считался идеальным мужем.

Пакет молока стоил 16 копеек. Но поскольку этого товара на всех не хватало, его добыча требовала больших усилий. И это относилось ко всем продуктам питания, включая самые примитивные.

Каждый командировочный вывозил из столицы не только одежду, но и еду. Поездка в главный город страны была похожа на то, что сегодня называют «шоп-туром». Цены были одинаковые по всей стране, но заветный дефицит выбрасывали только в ГУМе и ЦУМе. На электричках сюда регулярно наведывались жители Подмосковья, преимущественно женщины. Москвичи добытчиц из области называли «плюшками». Они были одеты в платки и плюшевые жилетки черного, коричневого или темно-синего цвета.

Вся страна завидовала исходящим из столицы ароматам копченой колбасы, сосисок и французских духов. Государство в семидесятые получало сверхприбыли от торговли нефтью. Появилась лишняя валюта, которую решено было частично бросить на товары потребления. Коварство власти было очевидно: привести в голодную страну некий фетиш, мечту и назначить нереальную цену. Граждане купят – сольют лишнюю денежную массу, и это поможет в борьбе с инфляцией.

«Покупали то, что могли купить, а не то, что тебе было нужно, – рассказывает Марина Колева. искусствовед. – Поэтому вся Москва пахла или «Мажи Нуар», или «Диориссимо», или каким-то другим парфюмом, но обязательно одним».

Можно сказать, что в эпоху застоя был налог на роскошь. Цена за флакончик французских духов – 25 рублей. Главное, чтобы граждане не умерли с голода – а это все буржуазные финтифлюшки.

Но в целом застойные цены все вспоминают с каким-то сожалением. Эх, такие бы цены сейчас! Чего только стоили коммунальные услуги! Точнее говоря, ничего не стоили. Куратов рассказывает: «Возьмем московскую двухкомнатную полугабаритную квартиру в сталинском кирпичном пятиэтажном доме с тремя жильцами. За ноябрь 87 года коммуналка составила 15 рублей 62 копейки». На все нападки западных корреспондентов наша пресса отвечала, что их граждане тратят треть своей зарплаты на коммунальные услуги.

Кто и по какому принципу рассчитывал цены на авиабилеты? «Аэрофлот» наверняка был планово убыточным предприятием. Возили граждан по всей стране за какие-то смешные деньги. Дешевы были билеты и на поезд. Из Москвы в Ленинград можно было доехать в спальном вагоне за 15 рублей, а в обычном купе – за 8.

Так и жили. И немного нервничали, лишь когда хоронили очередного генсека. Когда Москва провожала в последний путь «дорого Леонида Ильича», все гадали, на что в ближайшее время повысят цены. Все уже привыкли к тому, что смена вождя означает какой-то новый фокус с ценами.

Рассказывает коллекционер Александр Баранов: «Когда к власти пришел Андропов, случилось резкое повышение цен на так называемые «товары роскоши»: хрусталь, ковры, автомобили, икру, балык. А вот стоимость водки снизилась».

То ли Андропов хотел, как говорится, повысить свой рейтинг, то ли наверху боялись социального протеста, поэтому решили сознание граждан затуманить. Беленькая всегда была в нашей стране товаром социальной значимости, без нее никак. При Брежневе бутылка «Московской» стоила 5,30, Юрий Владимирович же снижает цену на 60 копеек. Этот факт был воспринят народом весьма положительно, водка получила неофициальное название «андроповка».

Кроме того, периодически снижали цены на одежду. Настрочили что-нибудь страшное, никто не берет – объявляется всесоюзная распродажа. Работники советской торговли хорошо помнят случаи подобного затоваривания.

Если пересчитать на современные деньги, сколько платили наши граждане за импортную бытовую технику, становится как-то не по себе. Холодильник «Розенлев» – 600 рублей, то есть пять зарплат инженера. Японский цветной телевизор – 1500-2000 рублей.

Тратить было особо не на что, поэтому многие предпочитали копить. В каждой семье была сберкнижка. Особенно много денег сберкассам люди доверили в конце восьмидесятых. Экономист Никита Кричевский рассказывает: «На 20 июня 91 года, то есть на дату замораживания вкладов «Сбербанком», в этом финансовом учреждении скопилось 342 миллиарда советских рублей. Это была огромная сумма. И произошло это потому, что не было возможности потратить деньги на те товары, которые людям были нужны».

И снова паника, зло на власть. Сначала истерика, потом растерянность. Людей переселили из одной страны в другую резко и неожиданно. Коммунальный рай с дешевой водкой рухнул. «Вечером мы легли спать в одной действительности, а проснулись в другой, – вспоминает писательница Дарья Донцова. – Я пошла в магазин за продуктами, увидела колбасу по 10 рублей за кило и застыла у витрины. Я-то рассчитывала на цену 2,20».

Александр Иванович, муж Донцовой, был академиком. Зарплаты людям науки задрал еще Лысенко, и с тех времен они жили всегда хорошо. Супруги были хозяевами кооперативной квартиры, ездили отдыхать в Болгарию. После гайдаровской реформы Александр Донцов понимает, что семью теперь кормить нечем. Однажды он пришел домой, положил на стол «Сникерс» и сказал: «Вот это моя академическая зарплата».

Прошли годы. Сегодня Дарья очень богатая женщина, хозяйка огромного дома. Пишет детективы и получает за них больше, чем самые матерые советские классики. Ее жизнь, безусловно, изменилась к лучшему, никакие цены ее больше не пугают.

Чего не скажешь о среднестатистическом россиянине. Сейчас нет дефицита, прилавки завалены товарами. Проблема только в том, где взять на это денег.

Партнёрский материал. АЛЬФА-РИТУАЛ – ритуальные услуги Гродно.